В зоопарке день открытых зверей.
С Сигизмундом Павловичем во время рабочего перерыва произошел конфуз и неприятность. Подошел он к чайничку кофейку себе сварганить, а радиво, которое рядом стояло, возьми да и разразись вместо обычного шлягера дикими криками "Ебать! Ебать! Ебаааать!". Ну и дыхание такое, тяжелое, с придыхом да с присвистом, как в молодежных немецких фильмах с ограниченными диалогами.

Сигизмунд Павлович нервно отпрыгнумши да кофеек на себя расплескамши. Ах что ето?! И шусть-шусть - ну его, радиво, перенастраивать. А там на любой волне - такое.
Ай-ай-ай. Выключил радиво. Раскраснемши.

Сел да сидит, по сторонам смотрит, а все, слава богу, в столовую пошли, сегодня греча с сосиськами. Да канпот. Ай ладно как, вкусно.
Успокоясь потихоньку, опять - к радиву. Следственный экспиримент! И глазами - шнырь-шнырь-шнырь, шнырь-шнырь-шнырь по сторонам. А мало ли.

Пшшшшш. ПшшШШХХХХххх... "Ебать! Ебать! Ебаааать!"
Да что ж такое! Да ёж твою колобашку! И чем ближе Сигизмунд Петрович - тем сильнее. Не иначе что какбудто из его головы..

Выдернуль штекер, выдернул напрочь, с мясом, с проводами. Еще чего, включит Нинка, она до радива охоча, а как жеж.. стыдоба-то такая!
Тут и бабоньки, к слову сказать, подтянулись да расселись. Гутарят. Степанида Павловна, Пульхерия Акакиевна да Нинка-егоза. Тьху ты, ну нет никакой возможности, мочи никакой нет слушать про энти пуховые платки, да у кого сколько рэ зарплата, да как на Нинку смотрит раздатчик в столовке!

Сел, уткнулся в ведомость. Нос крючочком, налокотнички, чирк-чирк в ведомости. План по скрепкам на год, допустим. Скоко согнули, скоко разогнули.

Ан тут у Степаниды мобилко запищи. И визжит противно так, вот как нарошно надыбала самый противный звук. Хуже только пенопластой по стеклу.
Мобилко - цап, к уху приложимши Степанида-то, а глаза на лоб! И ртом как рыба-красноперь хлоп да хлоп. И сказать ничего не может. Бабоньки в хохот горохом рассыпались, конечно.

Ну да, у ей та же напасть, что и в радиве. С неприличностями. Ох ты хосссподи!

В общем, начали даже из других отделов, что за стенкой, прибегать. Нинка с Клавкой, которая из бухгалтерии - уселись рядком и ну шептаться да прыскать в кулак. Глазами зырк - и хи-хи-хи. Обидно - страсть!

Пошарудили, прикинули хрен к носу, то да сё - все сошлось, что таки Сигизмунд Павлович всему виною.
Ну а контора-то государственная, чай все на службе, не что абы как - простаивать долго не могут. А в такой обстановке какая работа. Вот Ромуальд Валерьянович, и.о. начальника департамента - хохотамши, но зол.

Думали-думали, что делать. Не завернуть ли Сигизмунд Павловича в фольгу? Ну может шапочку сделать хотя б, чтоб он не излучал? Не вышло. Уж больно Сигизмунд Павлович охоч, должно быть, оказался. Сила мысли таковская была, что мало-мальскую дырочку находила и оттуда а ну влиять на чюйствительные приборы. А как знать, может и на мозг?

Но не усыплять же! Госслужащий, как-никак.
В общем, заперли Сигизмунда Павловича с Нинкой в подсобке часа на два, а Нинке перед тем внушение сделали. А пока чаевничать пошли, с сушками да крендельками - ах, какой монплезирный перерыв выдался.

Через два часа выпустили да проверили, радивотехническим прибором по Сигизмунд Павловичу водя. Ничего. Курть-верть - ничего.
За стол усадили, дали делом заниматься.

А Нинка, что Нинка? Нинка ужель и замужем два раза была.